столько, что не переесть. Он, Долмат, эти ананасы в бочках квасил и

зимой варил из них кислые щи. Вот только вчера последние доел.

В конце концов, Фатьян перестал спорить. Хочется человеку залётных

ананасов -- и пусть его.

Зима установилась суровая, февральские метели завывали в еловых

вершинах. Лесные великаны плотно обступили дом, жались ближе к теплу,

уже не пугаясь топора и не думая, что тепло происходит от их

собственной плоти, сгорающей в печи. Выгребая по утрам из печки золу,

Фатьян щедро рассеивал её под корнями столетних елей. В знаменитой

книге Октябрины и Александра Ганичкиных "Всё о саде и огороде"

сказано, что делать это ни в коем случае нельзя, поскольку

прикормленные дикарки весной могут остаться на понравившихся местах, и

вместо сада неопытный любитель получит лесную чащобу. И всё же, Фатьян

чуть не ежедневно выходил с совком золы, наблюдая, как проседает снег

в тех местах, куда просыпалась давно остывшая зола.

Оттосковали метели, солнце стало появляться чаще, в полдень над

первыми проталинами толклись безвредные снежные комарики -- признак

грядущей весны. Замшелые ели, не соблазнившись золой и навозом, начали

перебираться на старые подзолы, освобождая место саду или безобразному

бурьянищу, если вдруг с перелётными деревцами в тёплых краях случится

какая беда.

Часто, бывало, вечерами, сидя у натопленной печки, Фатьян думал о

судьбе улетевших яблонь и вишен. Там, в жарких странах, перелётные

деревья не цветут и не плодоносят, а значит, и отношение к ним самое

неуважительное: древесина. Зайдёшь от нечего делать в мебельный магазин

и ужаснёшься при виде расцветок: вишня, яблоня... редко когда -- дуб.

В прежние года на фанеровку шло по большей части красное дерево, а

теперь аборигены свои леса берегут, а пришлых не жаль -- валяй их всех